Устойчивость и потенциал развития
Замедление роста мировой экономики очевидно. Как и ожидалось, эмиссия денег вСША и КНР вкупе с дефицитным финансированием из казны привели к всплеску инфляции, породившему падение совокупного спроса. Вероятно, вскоре мы увидим ограничительные меры в сфере денежной политики со стороны ФРС и других ведущих центробанков мира, что чревато новым раундом уже дефляционного сжатия (по образцу 2009-2010 годов). Размер госдолга большинства развитых стран неприемлем и грозит массовым бегством инвесторов из казначейских облигаций этих государств, что подбросит процентные ставки и ввергнет экономику в рецессию. Всё это реально – и надо понять, как Россия готова встретить очередную волну кризиса. Речь именно об устойчивости к кризису, а не о текущих показателях – сырьевая экономика может бурно расти, а потом столь же агрессивно падать. Т.е. важно не то, как мы встречаем позитивные внешние события – а то, что мы можем сделать в ответ на ухудшение их фона. Часть ответа очевидна. Печальный опыт «пожарного» лета 2010 года показал, что системы кризисного реагирования должны быть готовы к худшему, пусть даже и нечасто происходящему. Более того, обществу необходимы встроенные стабилизаторы, которые в лучшее время задействованы слегка, а в худшие активизируются. Это не только обычные для государства службы (оборона, безопасность, охрана правопорядка и исполнение наказаний), но и современные функции: социальная сфера, инфраструктура (транспорт, связь, энергетика, ЖКХ), доступность жилья, финансовое регулирование и стимулирование некрупного бизнеса – поговорим о них.
Сначала о социальной сфере. Золотой дождь нефтедолларов, пролившийся на казну, мало отражался на положении пенсионеров – по данным Росстата, отношение средней пенсии к прожиточному минимуму пенсионера после провала 1999-2000 годов вернулось лишь к 100%: т.е. средняя (не минимальная!). Пенсия в стране-экспортёре сырья на пике его цен всего лишь равнялась куцему прожиточному минимуму пенсионера – это хуже периода 1992-98 годов. Причём бизнес вполне почувствовал взлёт экспортных доходов – зарплаты росли быстрее инфляции; но власти жалели денег на пенсионеров – и отношение средней пенсии к средней зарплате в течение 2000-х годов непрерывно снижалось, к 2007 году достигнув минимума за много десятилетий в 23% (почти вдвое хуже числа 1995 года). Начиная с 2008 года, пенсии резко пошли в рост – к 2010 году они взлетели до 165% прожиточного минимума пенсионера, а их отношение к средней зарплате превысило 35%. К сожалению, этот позитив не подкреплён оптимизацией пенсионной системы – просто расширилась дыра в Пенсионном фонде, которую покрывает бюджет. В любом случае резкий рост трансфертов хорошо помог стимулировать расходы и тем умерить кризис. Но в остальном социальная политика государства остаётся ниже всякой критики – такие измерители неравенства, как «децильный коэффициент» (или коэффициент фондов – соотношение доходов 10% самых богатых и 10% самых бедных) и индекс Джини в течение всех 2000-х годов непрерывно росли. Зато в списке Форбса всё больше долларовых миллиардеров из России…
Рис.14. Отношение средней пенсии к прожиточному минимуму пенсионера, %. Источник: Росстат
Рис.15. Отношение средней пенсии к средней зарплате, %. Источник: Росстат.
Рис.16. Измерители социального неравенства – децильный коэффициент и индекс Джини. Источник: Росстат.
Теперь об инфраструктуре страны. В общей протяжённости автодорог общего пользования с твёрдым покрытием (кроме местных, которые до 2006 года не учитывались в числах Росстата) уверенный рост 1990-х сменился в начале 2000-х инерционной стагнацией, за которой, начиная с 2005 года, пошло снижение, уже достигшее 17%. На самом деле всё ещё печальнее, ибо «дорога с твёрдым покрытием» — это официальная формула, за которой скрываются в основном гравийные и щебёночные дороги (около половины от общей длины дорог с твёрдым покрытием), о чём говорит и Росстат. Того, что можно назвать приличной дорогой – шире 7 метров и с покрытием, допускающим движение со скоростями выше 100 км/ч – в России меньше, чем в любой из соседних скандинавских стран. Похожие процессы и в количестве доступных к использованию транспортных средств, сократившемся в полтора раза. Разумеется, спрос тоже упал, т.к. много домохозяйств обзавелись личными авто; но в кризисные времена немало людей пересаживаются на общественный транспорт (что и случилось в 2009 году, когда впервые за много лет выросло число автобусов), поэтому тут нужен резерв – а его в наличии нет; и частные маршрутки далеко не факт, что сумеют возместить недостачу. В последнее время РЖД запустили ряд скоростных поездов – но России больше нужны скоростные дороги, чем поезда, ездящие по старому полотну. К тому же это улучшает коммуникацию лишь между мегаполисами (сообразно концепции развития гигантских агломераций), а средние и малые поселения по-прежнему оставлены умирать. Итак, помимо редкого позитива для мегаполисных агломераций, важнейшая для связности всей страны в целом дорожная инфраструктура, и без того чрезвычайно слабая, в XXI веке стала ещё и активно деградировать.
Рис.17. Протяжённость автодорог общего пользования с твёрдым покрытием, без местных. Источник: Росстат
Рис.18. Наличие средств общественного транспорта. Источник: Росстат
То же в жилищно-коммунальной сфере. Реальное состояние систем подачи горячей воды, отопления и канализации, а также электросетей контролировать тяжело – сектор ЖКХ закрыт и коррумпирован. Но даже официальные данные Росстата показывают, что доля требующих замены коммуникаций в канализации, тепло- и водоснабжении растёт с 1990-х годов неизменным темпом – несмотря на взлёт коммунальных тарифов; та же картина и в потерях тепла – они растут перманентно, причём процесс особо активизировался с началом «модернизации». Всё это тревожно – в России, сильно зависимой от внешней сырьевой конъюнктуры, лишь всплески последней дают лёгкую возможность ремонта и обновления инфраструктуры, позволяющих спокойно переживать трудные времена; на сей раз тучные годы профуканы – значит, будет тяжело в годы тощие, когда непросто найти денег на коммуникации. Доступность жилья массовому покупателю была невелика всегда – но национальный проект «Доступное жильё» довёл её до фантасмагории: к середине 2008 года индекс недоступности жилья (отношение медианной цены квартиры к медианному доходу домохозяйства) достиг 7.8 для вторичного рынка и 11.4 для первичного – т.е. Россия в среднем (!) достигла уровней курортов Калифорнии; а Нью-Йорк, Лос-Анджелес и даже Силиконовая долина отстали. В кризис жильё подешевело, но указанный индекс снизился лишь до 6.9 для вторичного рынка и 8.8 для первичного. Меж тем, считается, что хороши числа ниже 3.0; а если они выше 5.0, то жильё «чрезвычайно недоступно».
Рис.19. Доля нуждающихся в замене коммуникаций в сфере ЖКХ. Источник: Росстат
Рис.20. Процент потерь тепла в теплосетях. Источник: Росстат
Рис.21. Индекс недоступности жилья. Источник: Росстат, собственные оценки
О финансовой политике мы уже написали, а о малом бизнесе просто приведём некоторые числа. В России в 2009 году было зарегистрировано 1.6 млн. малых и микропредприятий, т.е. примерно 11 предприятий на 1000 человек населения – и далеко не все из них реально работали. Во всех субъектах малого предпринимательства работает 11.2 млн. человек – около 15% рабочей силы; малый бизнес производит 10-15% ВВП России. Для сравнения: в США 74 малых предприятия на 1000 человек населения, в Италии – 68, в Великобритании – 46, во Франции – 35, в ЕС в целом – 45, в Японии – около 50. В малом бизнесе занято 80% рабочей силы Японии и свыше 50% в США и ЕС; в Штатах именно в малом бизнесе трудится около 40% специалистов в области высоких технологий и новейшего оборудования – в России такого нет и близко, зато есть (был?) национальный проект «Нанотехнологии», не менее успешный, чем «Доступное жильё». Наконец, доля малого бизнеса в ВВП в развитых странах уверенно превышает 50%, а в ЕС – даже 60%. Четверть малого бизнеса России приходится на Москву – а во всех крупных городах находится подавляющая часть этого сектора. А ведь важен бизнес не просто малый, а местный, ориентированный на внутренний спрос своего города – он создаёт каркас устойчивости общества в целом. И если с малым бизнесом в целом дела обстоят плохо (кстати, представьте, какой ценой даются его 10% ВВП, если дань «проверяющим органам» составляет половину этой величины по официальным оценкам МЭР 2008 года), то с местным никак – его не видно.
Вывод
Российская экономика в последние десятилетия в основном повторяет колебания глобальной сырьевой конъюнктуры: низкие цены на топливо и металлы в 1990-е годы породили спад, а их укрепление в 2000-е стимулировало рост. Зависимость от внешнего спроса заставила экономику России с осени 2008 года последовать за ведущими странами мира и завалиться – но масштабная эмиссия, проводимая в большинстве зарубежных экономических лидеров, к концу 2009 года выправила и нашу ситуацию. Тем не менее, основные показатели России уже неоднозначны, а реальный темп экономического роста весьма скромен – и даже в нём немалая часть приходится на госпрограммы стимулирования и бурный рост социальных трансфертов (в основном, пенсий). Но ресурсы казны отнюдь не безграничны – и то, что весной сего года реальные зарплаты и реальные располагаемые доходы населения ушли в минус, лишь подтверждает этот печальный факт; окончание программы обмена старых автомобилей на новые тоже сулит серьёзные проблемы и в отрасли, и в показателях обрабатывающего сектора в целом. Прочие сферы экономики тоже неоднозначны – а если в мире начнётся новая фаза спада (бюджеты и долговые рынки уже на пределе напряжения), то не миновать её и нам. Фундаментальные основы российского общества в целом плохи: демографические показатели ужасны, а системные стабилизаторы активно деградируют. В таких условиях новый спад в экономике очень опасен; неготовность власти к этому сценарию вкупе с общей её некомпетентностью и коррумпированностью значительно усилят негативный эффект. Поэтому в целом мы настроены пессимистично.
Оставить комментарий